НЕДЕЛЬКИ

архив
  • 28.10.2018

    28 октября

    Новый аэропорт в Саратове будет открыт 1 сентября 2019 года.

     

    В Якутии задержали мужчину с рюкзаком, набитым золотом.

     

    Более полумиллиона «квадратов» жилья введут в этом году в Крыму.

     

    Село Чумикан на севере Хабаровского края обесточено из-за циклона.

     

    В Ульяновске обращена в госсобственность недвижимость, ранее принадлежавшая «Свидетелям Иеговы».

     

    Уголовное дело возбудили в Петербурге после конфликта в коммуналке с выбрасыванием кошек из окна.

  • 15.07.2018

    15 июля

    Камчатский вулкан Карымский за день выбросил три столба пепла.

     

    Авиационный полк в Карелии получил три самолёта СУ-35С.

     

    Более 20 африканцев и выходцев из Ближнего Востока пойманы при нарушении госграницы в Ленобласти в период ЧМ-2018.

     

    Домашние животные смогут ездить в поездах без хозяев – за ними будут приглядывать проводники.

     

    В Забайкалье строят дамбы для предотвращения повторного затопления посёлков.

     

    Гражданин Азербайджана прописал в магаданской квартире более 40 иностранцев.

     

    «АвтоВАЗ» все-таки снимет популярную модель LADA Priora с производства.

ВОПРОС-ОТВЕТ

Все
  • Вопрос:

    Получила на днях платёжку за коммунальные услуги и обнаружила, что плата снова выросла. Хотелось бы узнать, как это понимать? Сказано же, что перерасчёт отменили, тогда почему у нас изменились платежи? Антонина.

  • Ответ:

    Как удалось выяснить в ГЖКУ, некоторые платёжки в Железногорске, действительно пришли с непривычными суммами. Однако перерасчёт на горячую воду тут вовсе ни при чём. Дело в изменении норматива оплаты на тепло. Дело в том, что согласно закону, утверждённому Правительством Красноярского края, железногорцы, как и все жители региона, платят за тепло равными суммами в течение 12 месяцев. Общая же сумма платежей высчитывается из расчёта реального потребления тепла за прошлый год. То есть, поскольку потребление из года в год меняется (вместе с температурами) каждый январь меняется и норматив гигакалорий. Говоря проще (в переводе на деньги), если в 2017 году вы платили, условно, 10 000 рублей в год за тепло (по потреблению в 2016-м), то и получали платёжки на 10 000:12=833,33 руб. в месяц. А в 2017 году, например, было холоднее и реально вы потребили тепла за год не на 10 000, а на 12 000 рублей. Соответственно, норматив на следующий – 2018 год будет 12 000:12=1 000 рублей в месяц. А значит, вы получите платёжку за январь уже с новым нормативом, дороже (условно говоря) на 200 рублей. Вот такая коммунальная арифметика. Ирина МИТЬКИНА.

30­летию Чернобыльской катастрофы посвящается…Эти дни мне не забыть никогда

Комментариев: 0
Просмотров: 11917

Игорь Острецов, научно-технический журнал «Энергосбережение и водоподготовка» №2 (100), апрель 2016 год, http://energija.ru.

03.06.2016 00:00

30­летию Чернобыльской катастрофы посвящается…Эти дни мне не забыть никогда

(Окончание. Начало в «СГ­26» от 26.05.2016 г.)

Мы продолжаем публиковать воспоминания Игоря Николаевича Острецова о крупнейшей в истории человечества радиационной аварии, случившейся 26 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной станции. Этим материалом мы заканчиваем цикл публикаций, посвящённых 30­летию со дня катастрофы.

Через три дня в составе бригады из восьми человек мы вылетели на специальном самолёте в Киев. Там сразу пересели в вертолёт, который доставил нас в Чернобыль. Это был обычный способ добираться до станции. Если необходимо было задержаться в Киеве, то к нашим услугам была одна из лучших гостиниц Киева – гостиница «Москва» (теперь она носит другое название).

Плата за здоровье

Надо сказать, что организация транспорта была превосходной. В одном из таких перелётов я познакомился с академиком Г.Н. Флёровым. В течение всего полёта мы говорили с ним, стараясь перекричать дикий шум в салоне вертолёта, на самые различные темы. Он держался очень просто. Расстались друзьями. Договорились, что я ему позвоню. Но сначала не получалось из­за загрузки в Чернобыле, потом было неудобно, ведь это было просто ни к чему не обязывающее дорожное знакомство. А может, и зря. Как большинство сильных интеллектов, он был простым и доступным. Другой забавный случай произошёл однажды при пересадке в вертолёт. Я встретил своего знакомого, работавшего на ЧАЭС, Евгения Громова, впоследствии главного инженера Балаковской АЭС. Я его спросил: «Женя, сколько взял на этот раз на станции?», имея в виду сколько бэр. А он мне отвечает про рубли: «Шесть тысяч!» (Смертельной считается доза в 500 бэр). Я говорю: «И всё живой?!». «Я от этого только здоровею, все бэры нипочём». Платили на станции действительно хорошо. Например, у меня, как заместителя директора института, ставка на основном месте работы была 550 руб. в месяц. В первое время на станции применялся коэффициент увеличения основной ставки в 6 раз. Рабочий день был шестичасовым, но фактически работали по 12 часов. Поэтому ставка увеличивалась в 12 раз, да плюс ещё к коэффициенту добавлялась двойка за проезд до места работы. Итого 14. Поэтому в месяц, с учётом сохранённой зарплаты на работе, я получал более восьми тысяч рублей. Естественно, полный месяц я не работал. Обычно полмесяца. И не каждый месяц. Мы сменялись с моими замами. Полный месяц в Чернобыле я пробыл только в октябре, когда пускали первый блок. Но, тем не менее, сумасшедшие по тем временам деньги. Мы с женой думали, что будем обеспечены до конца дней своих. Но когда пришла перестройка, все деньги, как говорится, накрылись медным тазом. Пришлось бороться за чернобыльские компенсации.

Первые месяцы ада

Первые месяцы в Чернобыле было очень тяжело. Приличные бытовые условия быстро были созданы только для работников Минатома и членов правительственной комиссии. На Днепр пригнали пароходы, но это было слишком далеко от станции – вне пределов грязной зоны. Я на пароходах жил только в октябре, потому что срок пребывания на станции в этот раз был достаточно продолжительным. Те же, кто работал на станции постоянно и не обладал каким­либо привилегированным статусом, должен был жить непосредственно в Чернобыле, находящемся в 18 км от станции. Для этого были выделены, в основном, детские садики и школы. В мою первую поездку нас разместили в детском садике. Это был просто ужас. На улице жара. Все окна и двери закупорены. В комнате человек 20 на раскладушках впритык. Многие храпят. Унитазики высотой сантиметров по 20­30. Умывальники где­то рядом с полом. Первую командировку, после 12 часов работы на станции, я практически не спал. В августе­сентябре ситуация существенно улучшилась. Стало абсолютно ясно, что в зону отчуждения никто никогда больше не вернётся. Поэтому нам были предоставлены комфортабельные квартиры со всей мебелью, оставшейся от прежних жильцов. Ограничений никаких не было. Селились по 2­3 человека в 2­3­хкомнатную квартиру. Питание всегда было отменным. Масса овощей, фруктов, качественное мясо. Столовые были и на станции, и в Чернобыле. Никаких документов для посещения столовой не требовалось. Заходи и ешь до отвала. Правда, при въезде в зону нам выдавали карточки, закатанные в пластик. Эта карточка всегда была приколота к одежде. На карточке было обозначено, какие объекты ты можешь посещать. У меня все карточки сохранились. На них написано: «Всюду». Но при посещении столовых никто на них не обращал ни малейшего внимания. Дозовый контроль был организован из рук вон плохо. Выдавались так называемые «таблетки», регистрировавшие интегральную дозу, полученную за время пребывания в зоне. Они часто терялись. В этом случае просто выдавалась новая «таблетка». Особенно часто это происходило при переодевании. А переодевались мы очень часто, поскольку неизвестно, где было грязнее – на улице или на станции. Каждый проход через санпропускник в любую сторону был связан с переодеванием. Одежда была очень качественная, чистый хлопок, и её было сколько угодно.

Чистилище

Уровень загрязнённости станции и прилегающих к ней территорий, был, естественно, очень разным. Сначала, когда народу на станции было не очень много (это где­то до сентября), мы располагались на первом АБК (административно­бытовой корпус первого и второго блоков ЧАЭС). Это было чистое место. Уровень дозы в нём не превышал нескольких миллирентген в час. Там был так называемый «золотой коридор», отделанный анодированными под золото панелями из алюминия. По нему часто прогуливались во время перерывов в работе. Однако в сентябре нас перевели в АБК­2, который относился к третьему и четвёртому блокам. Он был очень грязный. На многих запертых комнатах висели объявления, написанные фломастерами на простой бумаге: «5 рентген в час», «20 рентген в час». Производственные помещения станции, в которых шла подготовка к пуску трёх первых блоков, имели загрязнённость различного уровня. Наиболее грязным было общее помещение турбогенераторов третьего и четвёртого блоков. Там, в основном, находилось оборудование поставки нашего министерства и министерства электротехнической промышленности. Люди работали за свинцовыми экранами, поскольку со стороны четвёртого блока облучение было достаточно мощным. Однако наиболее тяжело приходилось солдатам. Из окон нашей комнаты в АБК­2 я видел своими глазами, как они мели метлой грязные крыши вспомогательных сооружений вблизи станции. Причём делали они это в своей повседневной форме. Не думаю, что они мылись хотя бы по вечерам. Совершенно ужасным был пункт «дезактивации» транспорта примерно на середине дороги между станцией и Чернобылем. Там вырыли ямы, затем их обложили полиэтиленом. Очевидно, предполагалось, что этот полиэтилен будет держать стекавшую в него воду, когда солдаты из брандспойтов мыли проезжавшие мимо пункта машины. Сколько мы не ездили – ямы были одни и те же. Наряду с автобусами с людьми там шли цементовозы для строительства саркофага. Они шли из самой грязной зоны. При этом в дикую жару солдаты были укутаны с головой в плащ­палатки с респираторами на лице. Сколько времени они работали, я не знаю. Их лиц не было видно. Сам пункт был расположен недалеко от так называемого «рыжего леса». Леса, погибшего в течение нескольких дней после катастрофы. «Рыжий лес» находился за каналом, по которому подводилась вода для охлаждения конденсаторов турбин, прямо напротив станции. Именно туда лёг первый выброс. Где­то осенью весь этот лес бульдозерами снесли и зарыли в песок. Техника постоянно обновлялась, поскольку в процессе работы она набирала очень большие дозы. Огромное, постоянно пополняемое кладбище техники, располагалось недалеко от въезда в Чернобыль.

Призраки катастрофы

На улицах Чернобыля было много брошенных животных. Они бродили по всему городу и были источниками сильного излучения. Вспоминаю такой случай. Где­то в июле, после обеда, мы сидели на лавочке в Чернобыле перед столовой и загорали на солнышке. Погода была замечательная. Рядом со мной сидел дозиметрист. Рядом с ним на лавочке находились ящик прибора и измерительная клюка. Из кустов вышла кошка, он её поманил, достав что­то из кармана, бросил ей, она стала есть около его ног. Он лениво щелкнул тумблером на ящике, взял клюку и подвел к кошке измерительный элемент. В следующий момент он вскочил как ошпаренный и, пнув кошку ногой, отбросил её через дорогу в кусты.

В Москве никаких особых мероприятий в связи с достаточно большим потоком людей, ездивших в Чернобыль и обратно, не было. По приезду в Чернобыль мы переодевались в спецодежду. После окончания очередной командировки мы переодевались в свою одежду тоже в Чернобыле. Поэтому в принципе какое­то загрязнение на нашей одежде, естественно, было. После моего возвращения из первой поездки жена раздела меня полностью на пороге квартиры, положила все мои вещи в целлофановый пакет и стала звонить по всей Москве, выясняя, куда можно сдать вещи, привезённые из Чернобыля. Повсюду ей ответили отказом. Оказывается, никто об этом не подумал. Пришлось все вещи просто бросить в мусорный ящик.

Ядерное проклятие

Первое время отношение к чернобыльцам было чрезвычайно уважительным. Это проявлялось во всём. Например, после первой поездки я поехал на машине по Москве и нарушил правила при выезде из переулка на улицу Горького. Меня тут же остановил милиционер. Как обычно, начался разговор. Я сказал, что только что приехал из Чернобыля и показал чернобыльский пропуск. Он меня тут же отпустил, сказав, чтобы я был осторожнее. Я ответил, что, как правило, езжу достаточно аккуратно. «Да не здесь, – сказал он. – Здесь­то ладно, главное – там». К сожалению, не всегда удавалось следовать таким советам и голосу разума. Один из моих заместителей, Валерий Волков, возглавлял шеф­монтаж Таганрогского завода «Красный котельщик» на ряде АЭС и жил в Припяти постоянно (надо сказать, замечательный был городок). Наша экспедиция его усилиями пробила два автомобиля: «чистый» УАЗ, на котором мы ездили из Чернобыля в Киев, и «грязный» ВАЗ­2113 из числа сданных населением Припяти – для поездок по зоне отчуждения. Естественно, с бензином была напряжёнка. Как­то нам не завезли бензин. И Валера предложил: «Поедем в Припять. Там на территории бывшего рынка стоит огромное количество машин, оставленных жителями города. Там и сольём бензин». Я согласился (как­то чувство опасности притупляется, когда живёшь рядом с ней постоянно). И вот мы, два здоровых болвана, лазили по свалке машин, не зная, какая на них доза и отсасывали из бензобаков бензин. Бывали мы и в Припяти. У Валеры там была квартира. Привожу его воспоминания об одном из таких походов: «Сентябрь 1986 года. Мы с Игорем Острецовым только что побывали в моей припятской квартире, ещё хранящей тепло человеческой жизни, хотя и покинутой 27 апреля. Тепло хранили все вещи в ней. Резко бросились в глаза расписания занятий в школе девятиклассника сына и пятиклассницы дочери. Уехали только с документами». Сам Валерий 26 апреля был в командировке на Хмельницкой АЭС. Его жена Валентина работала в одной из наладочных организаций на ЧАЭС. 26 апреля, проводив детей к 8.00 в школу, отправилась на рынок (суббота, а впереди праздники), который находился в девятистах метрах от четвёртого блока. Один из выбросов прошёл через рынок. Никто не предупредил жителей об аварии и не запретил выход из квартир. Работали школы. Дети перед занятиями делали на улице зарядку. У Валентины в результате – тяжелейший рак. Вся семья более 10 лет боролась за жизнь ещё достаточно молодой женщины и матери. Несколько тяжелейших операций. В апреле 2005 года, в дни, когда отмечаются годовщины чернобыльской катастрофы, нашей дорогой Валюши не стало.

Досуг в зоне

Достаточно однообразным был чернобыльский досуг, хотя времени на него оставалось мало. Первое время в столовых было красное сухое вино. Говорили, что это очень хороший протектор против генных мутаций. Наверное, все руководствовались директивой истопника из песни Галича: «Истопник сказал, что «Столичная» очень хороша от стронция». Но вскоре всякое спиртное запретили и директиву истопника стали выполнять самостоятельно. В ход пошёл обычный самогон, доставляемый водителями машин из деревень, находящихся за пределами зоны. Вечерами играли либо в карты, либо в шахматы. Готовились планы на следующий рабочий день. Иногда были яркие эпизоды. Например, вспоминаю, как какие­то ребята поймали в Чернобыле свинью, надели на её пятачок респиратор, а на голову ­ милицейскую фуражку и здорово веселились по этому поводу. Где­то к концу лета начали появляться артисты. Первым приехал Валерий Леонтьев. Он выступал в чернобыльском клубе. Кстати, он оказался единственным, кто приехал непосредственно в Чернобыль. Народу собралось масса. Я не смог попасть в зал. Мы стояли на улице у заднего входа в клуб и общались с Леонтьевым, когда он в перерывах выскакивал на улицу отдышаться. Алла Борисовна Пугачёва устроила концерт при огромном стечении народа на «Зелёном мысу» – вне зоны отчуждения. Сбежались все местные жители тоже.

Имитация суда

Я не был непосредственным свидетелем судебного разбирательства над «виновниками» чернобыльской трагедии. Суд проходил в Чернобыле, так сказать, «на месте совершения преступления». Никто из посторонних на нём присутствовать не мог в силу того простого обстоятельства, что Чернобыль был закрытой для въезда зоной. Иначе желающих было бы море, в том числе и среди зарубежных журналистов. Таким образом, было найдено простое и эффективное решение по проблеме допуска общественности на процесс. Надо было осудить «стрелочников», поскольку основные виновные, А.П. Александров и Н.А. Доллежаль не могли быть по определению подвергнуты какому­либо наказанию в силу причин, о которых я уже говорил. Конечно, я не сторонник того, чтобы два академика были осуждены. В чернобыльской трагедии была виновата вся система, в которой получение звезды героя любой ценой было самоцелью многих, ибо это давало массу привилегий. Плохо то, что эти два человека, обладавшие огромным авторитетом и властью, что называется, «не замолвили словечка» за невинно пострадавших, а просто спрятались за их спину.

Из всех осуждённых по чернобыльскому делу я знал только одного. Это был начальник реакторного отделения четвёртого блока ЧАЭС Александр Коваленко. С директором ЧАЭС В.П. Брюхановым я знаком не был. Знаю только, что Чернобыльская АЭС была одной из лучших в стране. Не исключено, что именно по этой причине там и проводился злополучный эксперимент, приведший к катастрофе. Незадолго до катастрофы В.П. Брюханов был награждён за строительство и ввод в эксплуатацию ЧАЭС.

Путь в никуда

После пуска первого блока ЧАЭС я стал приезжать на станцию гораздо реже. Последний раз я приехал туда в июле 1987 года, когда пускался третий блок станции. В стране начиналась перестройка. Первыми лозунгами были лозунги ускорения и поисков путей более эффективного развития. Чернобыль был не в состоянии остановить энтузиастов атомной энергетики. К тому времени в руководстве атомной энергетики, да и не только атомной энергетики, но и всей страны, остался только середняк. Титаны уже вымерли, а середняк не способен трезво анализировать ситуацию. Способность к анализу он заменяет энтузиазмом и показной смелостью. Он способен воспроизводить только то, чему его научили в институте. Ничего нового он не создаст. Ещё Л.Д. Ландау заметил, что «в науку пошёл середняк». Вот и началась бесконечная череда блоков ВВЭР­1500, ВВЭР­2000, РБМК­1500, различного рода бридеров, солевых реакторов и т.д. и т.п. То есть, всего того, что было найдено титанами на заре развития атомной техники. Но для титанов всё это было второстепенным делом, поскольку основной задачей для них была бомба. Для них атомная энергетика была эмоциональным приложением к бомбе, которым они старались компенсировать свои «великие подарки человечеству». Подробно проблемы атомной энергетики они не анализировали. Они создали только её эскизы. В то время никто не думал о последствиях широкого внедрения АЭС. А за бугром, в первую очередь в США, всё уже поняли. Поняли то, что станцию после окончания ресурса вывести из эксплуатации невозможно. Радиоактивные отходы девать некуда, в третьих странах строить АЭС нельзя, т.к. они нарабатывают плутоний. Плюс ко всему авария на АЭС «Три­Майл­Айлэнд» вразумила их окончательно. Поэтому американцы прекратили строительство АЭС ещё в 1978 году и с радостью наблюдали за той дурью, которая разворачивалась у нас. Я работаю в атомной энергетике с 1980 года и с тех пор постоянно слышу от наших середнячков­энтузиастов, что американский мораторий на строительство АЭС вот­вот закончится. Не закончится. Они не настолько тупы, чтобы заставить всю свою территорию атомными могильниками.

Трагедия ничему не научила

В конце 80­х ­ начале 90­х годов я снова столкнулся с проблемами Чернобыля. Европейское сообщество, обеспокоенное разрушением саркофага на четвёртом блоке ЧАЭС, выступило с инициативой остановки, полного демонтажа станции и доведения ситуации в районе станции до состояния «зелёной лужайки». Естественно, наибольшие проблемы были связаны с четвёртым блоком. Разрушающийся саркофаг предполагалось закрыть вторым саркофагом и внутри него произвести демонтаж всех конструкций разрушенного блока. В связи с этим было объявлено о проведении тендера на разработку проекта демонтажа четвёртого блока. Было объявлено о формировании нескольких международных команд для участия в конкурсе по проведению этой работы. Нам удалось сформировать команду, в которую вошли наш институт, Оксфордский университет (Великобритания), Ливерморская национальная лаборатория и Хьюстонский университет (США). Наша международная команда сделала весьма интересный проект демонтажа остатков четвёртого блока ЧАЭС. По оценкам многих экспертов он был один из лучших. Мы серьёзно готовились к международному конкурсу и продолжению работ на уровне технического проектирования. Однако ситуация изменилась, в Европе страхи в отношении Чернобыля уменьшились, и Европейское сообщество отказалось от финансирования продолжения работ. Эта величайшая в истории человечества техногенная катастрофа так и не научила людей в достаточной степени критично относиться к результатам своей технологической деятельности на планете. Чернобыльский монстр продолжает стоять в центре Европы.





Новости

В регионе В России В мире
  • Расплата

    Расплата

    21.05.2019

    Бывшего главу Боготола суд признал виновным в мошенничестве при получении квартиры по госпрограмме переселения из ветхого жилья, об этом сообщает пресс-служба ГСУ СКР по региону.

  • Прости-прощай

    21.05.2019

    Всё-таки главный тренер ФК «Енисей» Дмитрий АЛЕНИЧЕВ заявил об уходе. Это произошло на пресс-конференции после матча «Енисей» – «Динамо», который состоялся 19 мая на Центральном стадионе.

  • Служебная проверка

    09.04.2019

    В ГИБДД Назарово завершилась служебная проверка по факту получения начальником РЭО взятки за выдачу водительского удостоверения жителю этого города…

  • От пистолета до ножа

    09.04.2019

    В Зеленогорске пройдёт необычный турнир…

  • Эстафета: ждём очереди

    Эстафета: ждём очереди

    21.02.2019

    В Зеленогорске прошла эстафета огня Студенческих игр. На мероприятии побывали руководители железногорских учреждений спорта и культуры, а также представители дорожной службы и полиции.

Подписаться на новости

АРХИВ

На правах рекламы